Однажды некий историк музыки сказал мне: "В любую эпоху злоупотребление новаторами силой звучания встречало осуждение. Радетели прошлого не осознают того, что в постепен­ном усилении звучности заключен один из главнейших, если не самый существенный, элемент музыкального прогресса". Мне давно была известна эта широко распространенная теория, но я впервые услышала столь ясную и точную ее формулировку.

Однако в различные времена всей нашей истории утончен­ность музыки предыдущих эпох превозносится, а сила и грубость современной - порицается. Лафонтен критиковал Люлли за шумность его опер. Приверженцы Рамо видели в Глю­ке немца, приехавшего во Францию, чтобы загубить ее слух нескончаемой трескотней. "Со времен взятия Бастилии, — гово­рит Гретри в своих "Мемуарах о музыке" ("Memoires sur la Musique"), — музыка производится лишь канонадой". Берлиоз оказался блудным сыном, который, пометав в свое время громы и молнии, поднял-таки голос против злоупотреблений, совершаемых певцами и композиторами; он потребовал даже введения старого китайского закона, по которому неоправдан­ное обращение к тамтаму каралось смертью. "Имея громкую глотку, трудно думать о тонких предметах", - считал Ницше. А Гуно заметил: "Добро не производит шума, а шум - добра".

При всем своем враждебном отношении к экспансии звуч­ности современная музыка, однако, превосходит в этом отноше­нии старинную. Но, коль скоро звуковая мощь признается одним из существенных элементов нашей эволюции, зачем при­уменьшать ее, чтобы втиснуть в узкие рамки прошлого? Почему бы не воздать должное за наш прогресс и наши успехи старин­ным мастерам?

Однако, пожелай мы ради исторической точности оставаться верными аутентичным звучаниям, нам надлежало бы только постепенно умерять силу звука пропорционально удаленности исполняемого произведения во времени. Смотрите, какие огромные преимущества мы смогли бы обрести! Но, к сожале-.нию, совершенства в этом мире нет. Эта теория, столь легкая для усвоения, столь полезная и столь лестная для нашей циви­лизации, имеет один маленький изъян: кажущаяся верной, она в сущности своей фальшива.

Разве музыка Моцарта и Гайдна более сильна но звучности, чем произведения Баха и Генделя? А разве музыка XVIII века шумнее музыки XVII? Совсем наоборот.

На занятиях по истории музыки нам демонстрируют таблицу инструментов и говорят, что их звучание усиливается в том же порядке: клавикорд более звучен, чем лютня, спинет громче клавикорда, клавесин сильнее спинета, прямоугольное форте­пиано громче клавесина и, наконец, самый громкий - концерт­ный рояль.